Граф Безбашенный

Граф Федор Толстой всегда искал приключений, играл с обстоятельствами и судьбами людей. Он сознательно шел на рискованные поступки, презирал мораль и серость и превратил свою жизнь в авантюрный роман.

tolstoy_b

ДЕТСКИЕ ШАЛОСТИ

Те, кто добираются автостопом чуть не в Монголию, путешествуют на край света в багажном отделении «Боингов» и подставляют тела под иглы татуировщиков в камбоджийской глуши, даже не догадываются, по их настоящим духовным отцом был граф Федор Иванович Толстой. Федор Толстой играл со своей судьбой в преферанс. И если за карточным столом он неизменно жульничал, то в игре с фортуной он был предельно честен и всегда декларировал свои намерения. Правда, далеко не все окружающие могли по достоинству это оценить и принять графа таким, каким он был.

По всей видимости, желание выделиться любой ценой возникло у Толстого еще в детстве. Его родители — воплощение скучного провинциального благообразия. Отец, Иван Андреевич Толстой, без особых приключений служил Отечеству, пока не дослужился до генерал-майора и не стал предводителем уездного дворянства. Мать, Анна Федоровна Майкова, происходила из рода почитаемого святого Нила Сорского и была скромной, набожной и не слишком щедрой на эмоции. Заданность и размеренность жизни в Кологривском уезде Костромской губернии тоже наложили свой отпечаток на характер юного Федора Толстого. Любые сплетни распространялись в маленьком уезде с дикой скоростью, и для благообразных помещиков мельчайшие экстраординарное проявления грозило потерей репутации. Поэтому старались жить тихо, как на кладбище.

У Ивана Андреевича и Анны Федоровны было семеро детей: Федор, Петр, Януарий, Мария, Вера, Анна и Екатерина. Сыновей, как это полагалось у дворян, отдали в кадетские корпуса, а дочерей, кроме Анны, умершей в молодости, — замуж. Федор родился 6 февраля 1782 года.  Физически развитый и сообразительный ребенок обладал бешеной энергией, и в усадьбе, где годами ничего не происходило, эту энергию просто некуда было девать. Впоследствии оказалось, чтобы найти поле для своей  безумной жажды деятельности, Толстому и целого мира было мало. С самого детства он внушал ужас своему благообразному папе, чувствительной маме и окружающим. Федор издевался над слугами, хватал крепостных девок за причинные места и вспарывал животы крысам и лягушкам. Даже помешанный на военной дисциплине отец не мог повлиять на сына.

Обучение в Морском корпусе, вопреки отцовским ожиданиям, превратило Федора не в послушного и достойного офицера, а в удалого гусара, светского льва и совершенно аморального типа. В ту пору удаль на грани уголовки, дешевые и опасные эффекты, рискованные поступки ради пари и прочие «красивые» жесты были особенно в моде, и молодой Федор Иванович Толстой был законодателем этой моды. После обучения в Морском корпусе он не стал моряком, а отправился служить на суше: в Преображенском полку, которым командовал полковник Дризен. Здесь и случился первый в жизни Толстого серьезный скандал.

Весной 1803 г. в Москве на берегу Яузы шло народное гулянье. Толпа плотно окружила рвущийся с привязи воздушный шар. Хозяин аттракциона, немец Гарнер, сидел в корзине и на ломаном русском языке зазывал желающих прокатиться, но никто не решался.

И тут от компании офицеров Преображенского полка отделился молодой поручик Толстой. Провожаемый восхищенными взглядами дам, он забрался в гондолу. Шар поднялся и натянул канат. Перегнувшись через край гондолы, Толстой помахал рукой зрителям и, вынув саблю, перерубил канат. Шар взмыл вверх. Толпа ахнула, кто-то из офицеров свистнул, дамы попадали в обморок. Шар с графом и немцем пролетел немного над Москвой и зацепился за колокольню. Федор выбрался самостоятельно и ушел, а немец провел между небом и землей несколько часов, пока его не спасли пожарники.

Гарнер написал жалобу в Преображенский полк, разразился скандал. Полковник Дризен счел объяснения Толстого хамством и вызвал его на дуэль. Толстой был опасным соперником, потому что превосходно стрелял из пистолета, фехтовал не хуже Севербека (лучшего учителя фехтования того времени) и мастерски рубился на саблях. При этом он был храбр и, невзирая на пылкость характера, хладнокровен в сражении.  Дризен открыл список из 11 человек, убитых Федором Толстым на дуэли.

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ

С Федором Толстым в Преображенском полку служил его двоюродный брат Петр. Он был кандидатом на участие в первом в истории русского флота кругосветном путешествии. Будущий известный художник Петр Толстой отличался чувствительностью и болезненностью. Дальнее плавание было для него смерти подобно, и Толстые попросили командование Преображенского полка заменить Петра Федором. Так Петру удалось избежать плавания, а Федору — разжалования в солдаты. Полку это тоже было на руку: скандалист Федор Толстой отбывал с глаз долой.

Были снаряжены два парусных корабля «Надежда» и «Нева» под общей командой капитан-лейтенанта Ивана Крузенштерна. В списке участников экспедиции Федор Толстой назывался «молодой благовоспитанной особой». Знай Крузенштерн, какой парадокс содержится в этом определении, вряд ли бы взял Толстого на борт «Надежды».

«Надежда» и «Нева» отплыли из Кронштадта 7 августа 1803 г. Корабли делали остановки в Копенгагене, Фалмуте и в Санта-Крусе на Канарах. Сойдя на берег в Санта-Крусе, Крузенштерн подивился на нищету и сексуальную распущенность населения будущего престижного курорта, коррумпированность чиновников, беспредел губернатора и костры продолжавшей существовать инквизиции. Об этом он эмоционально написал в своих дневниках.

В ноябре русские корабли впервые пересекли экватор и вступили в Южное полушарие. Праздновать это событие Крузенштерн из дисциплинарных соображений запретил. Он все время боялся, что команда выйдет из повиновения: всего за пару месяцев корабль превратился в плавучий вертеп — естественно, не без активного участия «молодой благовоспитанной особы». Федор Толстой споил, а затем перессорил всю команду. В любую минуту могла возникнуть поножовщина. Толстой лишь потирал руки.

Он напоил корабельного священника до положения риз, а когда бедолага повалился и заснул, оглашая храпом звездное небо, Толстой припечатал его бороду к палубе личной печатью Крузенштерна. Когда священник проснулся и хотел приподняться, Федор Иванович крикнул: «Лежи, не смей! Видишь — казенная печать!» Пришлось отрезать бороду под самый подбородок. Крузенштерн пробовал запирать социально опасного Толстого в карцер, однако вынужденное бездействие лишь распаляло воображение мятежного Федора. Дело дошло до того, что во время стоянки возле бразильского города Ностера-Сенеро-дель-Дестеро Крузенштерн распорядился не выпускать никого на берег, опасаясь, как бы русские офицеры и матросы чего не натворили. Пелых семь недель, пока сооружалась новая мачта для «Невы» и команда готовилась к трудному путешествию вокруг Южной Америки, весь экипаж маялся, запертый на корабле.

В начале мая «Надежда» бросила якорь у Нуку-Хивы, самого большого острова Маркизских островов. Корабль облепили голые туземцы, наперебой предлагавшие кокосы, плоды хлебного дерева, бананы и другие экзотические прелести. Среди них обнаружился даже англичанин, причем тоже голый. Как он оказался на острове, история умалчивает, однако известно, что он женился на туземной женщине и предпочел чопорной Англии дикий образ жизни.

В другой раз к кораблю приплыли около ста таких же обнаженных женщин. Они виляли бедрами, поводили плечами, сверкали глазами и делали многообещающие жесты. По крайней мере так показалось Крузенштерну. И он решил, к радости Федора Толстого, пустить женщин на корабль. Вся команда на протяжении двух дней прямо па палубе наверстывала упущенные в пути радости секса. Не исключено, что на Маркизских островах в результате тех оргий остались потомки Толстого.

На третий день выяснилось, что женщины приплыли вовсе не для того, чтобы ублажать матросов. Они всего-навсего хотели купить у команды отрезы парусной ткани и куски металла для своих хозяйственных нужд. Положительным моментом в этой истории оказалось то, что туземцы отличались большой сексуальной свободой. Зато они были людоедами. Они то и дело отчаянно воевали с соседними племенами, а тех, кто попадал в плен, съедали. Крузенштерну даже исполнили песню, которую поют родственники съеденного воина. Песня напоминала чудовищный мрачный вой.

Кроме голого англичанина на острове обнаружился еще и одичавший француз. Несмотря на то, что оба были единственными белыми людьми на тысячи километров вокруг, англичанин и француз, как и полагается настоящим англичанину и французу, друг друга не любили и постоянно враждовали. Больше англичанина француз ненавидел, пожалуй, только врагов своего племени. И даже тайно охотился на них. Жертв удачной охоты француз, правда, не ел, оставив эту прерогативу соплеменникам. И даже человеческого мяса не пробовал, как он заверял путешественников. Он также признался, что стосковался по виноградникам и деревенским шале Бордо. Крузенштерн пообещал французу увезти его с островов и высадить в не менее диком месте — на Камчатке.

ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ

Спустя одиннадцать месяцев плавания, начавшегося в Кронштадте, в декабре 1804 г. на Камчатке высадили не только дикого француза. Иван Крузенштерн ломал голову, как избавить себя и команду от общества «молодой благовоспитанной особы», Федора Толстого. Один особенно яркий эпизод исчерпал терпение измученного Крузенштерна.

На «Надежде» прижился орангутанг, которого Толстой научил разным вредным вещам пить, курить, ходить с тростью, подражая Крузенштерну, и приставать к членам команды. Как-то раз Федор затащил орангутанга в капитанскую каюту, достал тетради с записями Крузенштерна, бортовой журнал и разложил их на столе. Сверху Толстой положил чистый лист и на глазах орангутанга стал поливать его чернилами и покрывать каракулями. Затем он сунул испорченный листок в карман и вышел из каюты, предоставив обезьяне полную свободу действий. Орангутангу процесс пришелся по душе, и, оставшись один, он немедленно стал подражать своему учителю. В результате все записи Крузенштерна оказались уничтоженными.

Крузенштерн в ярости приказал бросить обезьяну в море, однако пожалел ее и решил ограничиться высадкой с корабля Толстого. Есть две версии, как Федор Толстой, даже не доехав до Камчатки, оказался на алеутском острове Ситка.

По одной из них «Надежда» сделала техническую остановку на Алеутских островах. Все разбрелись по берегу, в том числе и Федор Толстой — вышел прогуляться под ручку со своей любимой обезьяной. Крузенштерн подал сигнал к возвращению на корабль лишь одним слабым гудком, явно с расчетом на то, что Толстой его не услышит. Так оно и вышло: «Надежда» ушла, а Толстой остался на берегу с орангутангом без одежды и еды. Якобы Федор  даже потом рассказывал друзьям, как в первые дни одиночества питался своей обезьяной.

По другой версии разъяренный капитан честно предупредил  Федора о своих намерениях и тот не возражал, лишь кокетливо  попросил отпустить с ним «его жену» — все туже обезьяну. Крузенштерн даже оставил Толстому провиант, одежду и кое-какие инструменты. Когда корабль тронулся, Толстой снял шляпу и низко поклонился Крузенштерну, стоявшему на палубе.

ЦАРЬ КОЛОШЕЙ

Алеутский остров Ситка, где Толстой провел шесть месяцев, расположен недалеко от канадского берега. Русские, бывавшие в этих краях, называли местное племя «колошами» (от слова «колюжка» — заточенная кость, которой островитянки украшали свои носы). Во время пребывания среди колошей Толстой построил себе деревянную хижину и научился у местного шамана снимать боль наложением рук. Алеуты предлагали Толстому стать их царем и давали в жены первую красавицу. Но Федору за полгода жизнь среди дикарей надоела. Не хватало пространства для маневра. Ему хотелось новой игры: ведь он уже обставил Крузенштерна и судьбу, которой ему было предписано погибнуть среди дикарей от голода и холода. В честь этого своего выигрыша, а возможно, проникнувшись философией жизни колошей, Толстой, даже вернувшись в Россию, ходил дома в алеутской одежде, а на стенах развесил алеутское оружие и кухонную утварь.

Федор возвращался на родину своим ходом. Ему приходилось красть лошадей и лодки, общаться со ссыльными уголовниками, идти сотни километров пешком. Когда он, наконец, без особых приключений добрался до Санкт-Петербурга, Крузенштерн как раз успел с триумфом вернуться в Россию. В питерском особняке Крузенштерна лилось рекой шампанское и шел грандиозный прием в честь завершения исторической экспедиции. Федор Толстой не мог отказать себе в удовольствии явиться в разгар торжества на бал. Он пожал руку обалдевшему от удивления великому мореплавателю и прилюдно поблагодарил его за прекрасно проведенное на острове время. На следующий же день Толстого посадили в Нейшлотскую крепость и разжаловали в солдаты.

СТАВОК БОЛЬШЕ НЕТ

Вернуть офицерский чин и честь и заслужить Георгиевский крест Толстой смог только оказавшись в Бородинском сражении. Правда и здесь не обошлось без игры с фортуной. Толстой вместе с друзьями -Иваном Липранди, Федором Глинкой и Денисом Давыдовым, разогретые изрядным количеством вина, решили сделать несанкционированную вылазку. На подходе к французским позициям встретили группу вражеских драгун, завязался бой. Перебив французов, офицеры одели их мундиры, пробрались в неприятельский штаб и захватили в плен вражеского полковника. Под Бородином Толстой был тяжело ранен в бедро и отправлен обозом в Москву.

За год до своего сорокалетия, в 1821-м, Толстой женился на цыганке и слегка утихомирился. Одиннадцать из его двенадцати детей умерли в младенчестве. Сочтя это наказанием за грехи, Толстой сделался набожным, молился за души своих детей и убитых им на дуэли соперников, даже бросил пить. Единственное, чему он так и не изменил, — это карточной игре, и чем дальше, тем запойнее и бесчестнее играл Толстой. «Отвыкнул от вина и стал картежный вор» — написал о нем тогда Пушкин. Кстати, с Пушкиным, а также с  большинством представителей литературной богемы Толстой постоянно ссорился.

Тем не менее буйный нрав, неуживчивость и страсть к неудобоваримым выходкам не мешали Толстому оставаться любимцем светской публики и прототипом огромного количества хрестоматийный литературных героев. «Картежной шайки атаман, глава повес, трибун трактирный — онегинский секундант списан с Федора Толстого. Репетилов из «Горя от ума» — «ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом» — все тот же Толстой. Он же граф Турбин из повести Льва Толстого «Два гусара».

Федор Толстой оставил после себя лишь легенды и анекдоты. Он не открывал материков, не был ни великим полководцем, ни философом. Он просто превратил свою жизнь в авантюрный роман, став его главным героем. Вяземский в свое время назвал Федора Толстого «нравственной загадкой». На самом деле никакой загадки в Толстом не было, тем более нравственной. Он был абсолютно безнравственным человеком. Он сознательно выбрал такую жизнь — без руля и ветрил, противопоставив ее гарнизонной морали своего отца и двойным стандартам, принятым в цивилизованном и лживом петербургском обществе.