Остров Колчак

fa0e4c43bd8ct
Отчаянной дерзостью его полярных экспедиций восхищался даже легендарный Фритьоф Нансен. Его блестящие монографии о полярных водах и льдах публиковались во многих
странах. Возможно, именно наука была его призванием. Но времена, как известно, не
выбирают. Белый адмирал, «враг трудового народа», не реабилитирован до сих пор.
Научными идеями, намного опередившими время, беззастенчиво пользуются другие. Спустя
век после трагической гибели Александра Васильевича Колчака имя его, словно остров в
Восточно-Сибирском море, названный некогда в его честь, окружено ледяным безмолвием.

УПРЯМЫЙ ГАРДЕМАРИН
По сей день самым подробным «биографическим очерком» Колчака остаются протоколы допросов чрезвычайной комиссии Иркутского военно-революционного комитета. «Я вырос в чисто военной семье, — говорил адмирал, отвечая на вопросы следователя. — Отец мой, Василий Иванович Колчак, служил в морской артиллерии, был приемщиком Морского ведомства на Обуховском заводе. Он ушел в отставку в чине генерал-майора, остался на заводе в качестве инженера. Там я и родился».
Сын морского офицера и мыслить не мог об иной карьере: в 1888 г. — в четырнадцать лет — Колчак был зачислен в первую подготовительную роту Морского кадетского корпуса. Это старейшее военно-морское учебное заведение было основано еще Петром Великим в 1701 г. под названием Навигацкой школы, здесь получили образование все выдающиеся российские флотоводцы.
Саша Колчак был амбициозен и упрям. Каждый учебный год он заканчивал первым или вторым в своей роте. Старшеклассником был произведен в унтер-офицеры, а в 1893 г. назначен фельдфебелем на младший курс. В училище его обожали. Кадет младшей роты, в дальнейшем на протяжении целого ряда лет — друг, помощник и сподвижник, первый биограф Колчака контр-адмирал Михаил Иванович Смирнов вспоминал: «Этот молодой человек невысокого роста, с сосредоточенным взглядом живых и выразительных глаз, глубоким грудным голосом, образностью прекрасной русской речи, серьезностью мысли и поступков внушал нам, мальчикам, глубокое к себе уважение. Мы чувствовали в нем моральную силу, которой невозможно не повиноваться, чувствовали, что это человек, за которым надо беспрекословно следовать. Ни один офицер-воспитатель, ни один преподаватель корпуса не внушал нам такого чувства превосходства, как гардемарин Колчак».
Он увлекался артиллерийским и минным делом. Прекрасно владел тремя европейскими языками, знал лоции всех морей, историю всех европейских флотов и морских сражений. В 19 лет Колчак закончил Морской кадетский корпус с премией адмирала Рикорда и денежным приложением в размере трехсот рублей. От почетного звания лучшего выпускника он отказался в пользу своего товарища, которого считал более способным.

НА ««ЗАРЕ»
На рубеже веков мир охватила настоящая полярная лихорадка. Были ли тому причиной мода того времени или извечная юношеская впечатлительность, но, еще будучи студентом, Колчак мечтал о снаряжении собственной экспедиции, а по окончании корпуса, во время первых плаваний на Восток, еще более утвердился в своих намерениях. «Моим всегдашним желанием было продолжение работ в Южном океане, начатых нашими знаменитыми исследователями Беллинсгаузеном и Лазаревым. Я хотел найти Южный полюс», — пишет он. Первые научные статьи по гидрологии, опубликованные молодым офицером, привлекли внимание известнейшего полярного исследователя — барона Толля, и Колчак получил предложение принять участие в Первой Русской полярной экспедиции. Предложение это говорит само за себя: шхуна под названием «Заря» могла взять на борт 13 человек экипажа и 7 научных сотрудников, и все вакансии уже были распределены. Барон встречался с каждым кандидатом лично, подолгу беседовал, пристально смотрел в глаза — высчитывал степень психологической совместимости. Наконец, после длительной подготовки 21 июля 1900 г. «Заря» двинулась по Балтийскому, Норвежскому и Северному морям — к берегам Таймырского полуострова, где предстояла первая зимовка. Экспедицию напутствовал сам Нансен: «Главное — берегите в Арктике жизнь, — говорил он. — В Арктике потерять жизнь легче, чем монету из дырявого кармана».
Колчаку было предложено руководить гидрологическими работами. Трудился он напряженно: измерял глубины, изучал состояние льдов, совершал поездки по суше, исследуя малоизвестные побережья материка и островов. В октябре 1900 г. вместе с Толлем он поехал к фьорду Гафнера, чтобы устроить там продовольственное депо, — именно во время этого путешествия была определена истинная форма Таймырской губы. Позднее Колчак, где со спутниками, а где и в одиночку, первым пересек остров Котельный, проехал поперек Земли Бунге, от устья реки Балыктах к южной части острова Фаддеевский, открыл остров, названный именем Стрижева. Начальник экспедиции был чрезвычайно доволен Колчаком и в донесении президенту Императорской академии наук, посланному в январе 1901 г., сообщал: «Станции начинались всегда гидрологическими работами, которыми заведовал лейтенант А.В. Колчак. Эта научная работа выполнялась им с большой энергией, несмотря на трудности соединить обязанности морского офицера с деятельностью ученого». Именем Колчака барон Толль назвал остров. В 1937 г. остров был переименован в Расторгуев.
Из великого северного похода барона Толля молодой лейтенант-гидрограф извлек поистине свое лучшее знание: любая жизнь, столь хрупкая в морском сражении или среди полярных льдов, на самом деле единственна и бесценна. С этих пор главной строчкой в любом рапорте Колчака была: «Мы вернулись все, не потеряв ни одного человека».

ЗЕМЛЯ САННИКОВА
Первая Русская полярная экспедиция длилась 2 года и завершилась трагически. Барон Толль всю жизнь мечтал найти знаменитую Землю Санникова. Проведя две зимовки у полуострова Таймыр и Новосибирских островов и видя, что на судне пробраться дальше на север не удастся, Толль вместе с тремя спутниками весной 1902 г. отправился к острову Беннетта — на санях. Последним его распоряжением была просьба вести «3арю» в устье Лены и доставить в Петербург все собранные за время плавания материалы. Колчак выполнил последнюю волю барона. В декабре 1902 г. он, ценой неимоверных усилий, выбравшись наконец изо льдов, сделал в Академии наук экстренный доклад о работе экспедиции, а главное — об отчаянном положении ее руководителя. Если барон со своими спутниками был еще жив, то счет шел на сутки, в крайнем случае — на недели.
Все понимали: нужна помощь. Предлагалось вновь направить шхуну к острову Беннетта, но для этого надо было дождаться летней навигации. Положение казалось совершенно безвыходным, но Колчак предложил до безумия смелый план: отправиться к острову Беннета… на простом весельном вельботе. Он планировал перетаскивать его через полыньи между ледовыми полями. Предложение это подкреплялось такой верой в успех, такой непреклонной волей, сквозившей в каждом его слове, что Ученому совету ничего не оставалось как предоставить Колчаку полную свободу действий. Тот незамедлительно отбыл в Архангельск.
Для этой экспедиции Колчак подобрал себе шестерых спутников — двух добровольцев с «Зари» и четверых мезенских добытчиков тюленей — и вместе с ними отправился через Якутск и Верхоянск в стойбище, где его уже ждал с партией в полторы сотни ездовых собак ссыльный студент Московского университета Оленин. На собаках добрались до устья Лены, где стояла «Заря», сняли с нее вельбот, поставили его на нарты и потащили по льдам по направлению к Новосибирским островам. Отряд двигался мучительно медленно. Время от времени приходилось останавливаться и прорубать дорогу среди нагромождения ледяных глыб. Двигались в кромешной тьме на сорокаградусном морозе, по шесть часов в день. Необычайно выносливые северные собаки замертво падали в снег. Люди впрягались в лямки сами. Только 23 мая, после изматывающего перехода — более 500 верст по тяжелым всторошенным льдам, — экспедиция достигла острова Котельный. Здесь пришлось дожидаться вскрытия льдов, убить медведя, насолить рыбы и отдохнуть.
18 июля подул штормовой ветер и лед стал отходить от берегов — пора было спускать вельбот на воду. Снег шел не переставая, густыми хлопьями, заваливая все вокруг мягким влажным покровом, который таял в течение дня, вымачивая людей хуже дождя и заставляя испытывать ощущение холода сильнее, чем в сухие морозные дни. Время от времени, для отдыха и чтобы согреться, они высаживались на сушу. Найдя проход в ледяном валу, вельбот входил в тихую, точно в озере, полосу воды и сейчас же садился на мель. Приходилось спускаться в воду и тащить, насколько хватало сил, судно ближе к берегу. На берегу разводили костер из плавника, отдыхали и снова оттаскивали свое ненадежное суденышко на глубокое место, чтобы поставить паруса и отправиться дальше. В истории полярных экспедиций другого такого плавания не было: полтора месяца в непросыхающей одежде, без горячей пищи, на одних сухарях и консервах… В отчетах Колчак писал не о неимоверных трудностях пути, а о северных красотах: «Наконец, на вторые сутки на прояснившемся туманном горизонте вырисовались черные, отвесно спускающиеся в море скалы острова Беннетта, испещренные полосами и пятнами снеговых залежей; постепенно подымающийся туман открыл нам весь южный берег острова.. » 6 августа 1903 г. в день Преображения Господня, вельбот, ведомый Колчаком, достиг наконец Земли Беннетта — безжизненной скалистой суши, до той поры считавшейся неприступной с моря. Мыс, на котором высадился маленький экипаж, Колчак назвал Преображенским.
Между тем никаких следов барона Толля до сих пор обнаружено не было. Спустя некоторое время с моря стал виден сложенный из камней холм — гурий, увенчанный бревном плавника, там же поспешно высадившиеся путешественники нашли следы костра, оленьи кости, облезлую медвежью шкуру и пустые гильзы. Не оставалось никаких сомнений в происхождении всех этих вещей, однако дальнейшие поиски пришлось отложить – все были настолько измотаны, что, вытащив вальбот на берег, сразу же повалились спать. На следующий день спустились на лед и попытались добраться до хижины барона Толля. Эпизод, случившийся затем, имел странный, почти пророческий оттенок. «Я шел передом, — пишет в своем дневнике боцман Бегичев, — увидел трещину, с разбегу перепрыгнул ее. Колчак тоже разбежался и прыгнул, но попал прямо в середину трещины и скрылся под водой. Я бросился к нему, но его не было видно. Потом показалась его ветряная рубашка, я схватился за нее и вытащил его на лед… Но этого оказалось недостаточно — под ним опять подломился лед, он совершенно погрузился в воду и стал тонуть. Я быстро схватил его за голову, вытащил еле живого и осторожно перенес к берегу. Потом я снял с себя егерское белье и стал надевать на Колчака. Оказалось, он еще живой. Я закурил трубку и дал ему затянуться. Он пришел в себя. Я предложил ему вернуться назад в палатку, но он сказал: «От тебя не отстану, тоже пойду с тобой». Позже он совершенно согрелся и благодарил меня, говорил: «В жизни никогда этого случая не забуду». То купанье в ледяной полынье действительно оказалось не так-то просто забыть — до самой кончины Колчака мучали жестокие ревматические боли. А страшная расселина все же дождется своего часа, когда, спустя два десятилетия, иркутские чекисты сбросят тело расстрелянного адмирала в ледяную прорубь на Ангаре.
Пока же спасательному отряду впервые за долгие дни пути улыбнулась удача: в хижине, сложенной из камней и плавника, они обнаружили ящики с геологической коллекцией, фотоаппарат, инструменты, приборы и записку барона Толля, заканчивавшуюся словами: «Отправляюсь сегодня на юг. Провизии имеем на 14-20 дней. Все здоровы. Остров Беннетта. 08.11.1902 год». От этого письма веяло полной безнадежностью. Оно означало, что поздней осенью, во мраке полярной ночи, Толль решился идти к Новосибирским островам. На пути к заветной Земле Санникова лежала коварная сибирская полынья – Толль и его спутники были обречены.

МЫС СОФЬИ
Спасательная экспедиция на остров Беннетта будет отмечена Императорской академией наук как «выдающийся и сопряженный с трудом и опасностью географический подвиг». Колчак будет награжден Золотой Константиновской медалью и напишет замечательную книгу — «Лед Карского и Сибирского морей». Эта первая научная монография по гидрологии Северного Ледовитого океана и сейчас остается одной из лучших книг о полярных водах и льдах. Но пришло известие о нападении японцев на Порт-Артур.
Александр Васильевич телеграфировал в Академию наук с просьбой вернуть его в Морское ведомство и командировать на Дальний Восток, в Тихоокеанскую эскадру — для участия в войне. Академия наук отказала в просьбе, тогда Колчак напрямую обратился к Великому князю и все-таки добился своего. Теперь оставалось только одно — устроить, наконец, свою личную жизнь. Четыре года назад, на пороге своей первой безнадежной экспедиции, он просил: «Не сердись, Сонечка. Вот вернусь…» и, кажется, про себя договаривал: «Если вернусь…». В марте в Иркутске сыграли свадьбу. Шафером Колчака стал боцман Бегичев — сословных предрассудков, судя по всему, у будущего адмирала не было.
Софья Федоровна Омирова — статная, красивая и не в меру серьезная выпускница Смольного института благородных девиц — была круглой сиротой, зарабатывавшей на жизнь учительством. Колчак познакомился с ней по настоянию родителей и, вопреки его скептическим ожиданиям Софья ему понравилась. Она в совершенстве владела английским, французским, немецким и чуть хуже итальянским, польским языками, превосходно музицировала, а также небезуспешно пробовала свои силы в живописи. Была начисто лишена манерности столичных девиц, а собственный заработок придавал ей в жизни ту уверенность, которую Александр ценил как в себе, так и в других. Они вели беседу на равных, словно экзаменуя друг друга на остроту ума и эрудицию. Александр рассказывал ей о морях и странах, в которых ему довелось побывать, о забавных случаях из корабельной жизни. В этих рассказах Софье открывался совершенно неведомый мир, она слушала его с нескрываемым интересом. И спрашивала — о Земле Санникова, о Южном полюсе, о пропавшей экспедиции барона Толля…
Колчак обещал невесте, что когда-нибудь откроет новый остров и назовет ее именем. Между прочим, слово свое он сдержал — небольшой остров в Восточно-Сибирском море, носящий имя невесты Колчака, и поныне существует на картах Арктики, как и мыс Софьи на острове Беннетта…
Еще до революции 1917 г. Софья с сыном уехала в Париж и почти постоянно бедствовала. В архиве Нансена хранится ее письмо, написанное уже после смерти мужа: «Дорогой сэр, я взяла на себя смелость обратиться к Вам, поскольку не вижу никого, кто хотел бы помочь нам в нашей беде… До сих пор нам оказывали помощь несколько скромных, чаще желающих остаться неизвестными, друзей, однако более многочисленные наши враги, беспощадные и жестокие, чьи происки сломали жизнь моего храброго мужа и привели меня через апоплексию в Дом призрения. Но у меня есть мой мальчик, чья жизнь и будущность поставлены сейчас на карту. Молодой Колчак учится в Сорбонне.. с надеждой встать на ноги и взять свою больную мать домой. Мы только на время хотели бы занять немного денег. Помните, что мы совсем одни в этом мире, ни одна страна не помогает нам, ни один город — только Бог, которого Вы видели в северных
морях, где также бывал мой покойный муж и где есть остров Беннетта, где покоится прах Вашего друга барона Толля, а северный мыс назван мысом Софьи в честь моей израненной
и мечущейся души…»

ПОЛЫНЬЯ
Когда высокие партийные работники приезжали в Усолье-Сибирское, кого-нибудь из старших мальчишек неизменно посылали за чернорабочим местной фабрики по производству самолетной фанеры Солуяновым. Он приходил, отчего-то всегда садился не на предложенную табуретку, а на порог и исполнял свой коронный номер — рассказ о том, как расстреливали адмирала Колчака. В ту пору Колчак уже был героем Русско-японской и Первой мировой войн, командующим Черноморским флотом, награжденным золотой Георгиевской саблей, орденом Св. Анны IV степени с надписью «За храбрость», орденом Св. Станислава II степени с мечами и орденом Св. Георгия IV степени. И, наконец, с ноября 1918 года — главой Российского правительства и Верховным правителем России. В камеру к Колчаку пришли ровно в четыре часа утра и зачитали постановление местного революционного комитета: расстрел. Он спокойно спросил: «Что, без суда?» — «Без суда».
Причины столь поспешной расправы ясны. В феврале к Иркутску стремительно продвигалась 30-я дивизия Красной Армии. Возможно, местный политцентр, который состоял из эсеров и меньшевиков, спешно вынес решение о расстреле, чтобы обезопасить себя при смене власти. А может — из страха, что Колчака освободят остатки дивизии Каппеля, которые вели бои недалеко от города. В Иркутском архиве хранится телеграмма:«Не распространяйте никаких вестей о Колчаке. Не печатайте ровно ничего. А после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснениями, что местные власти до нашего прихода поступили так под угрозой… опасности белогвардейских заговоров в Иркутске». Подпись: «Ленин». И далее «Беретесь ли сделать архинадежно?» Колчак был расстрелян на берегу Ангары 7 февраля 1920 года.
Колчака вывели из камеры. В пятидесяти метрах от тюрьмы была прорубь, где обычно полоскали белье. Из семи сопровождавших адмирала охранников только один был с карабином. Он и освободил прорубь ото льда. Колчак все время оставался спокойным, не сказал ни одного слова. Только долго смотрел на Полярную звезду. Его подвели к проруби и приказали встать на колени.
По словам Солуянова, адмирал молча бросил шинель на меху около проруби и выполнил требование. Приговор, конечно, не зачитывали. Кто-то предложил: «Давай так шлепнем — что церемонию разводить?» К затылку Колчака все семеро приставили револьверы. Солуянов при этом так испугался, что в последний момент закрыл глаза. Когда же открыл их, то увидел только, как адмиральская шинель уходит под воду…

1352803953_kolchak(1)