Умереть первым классом

Гумилев

«Колдовское дитя Серебряного века», «поэт, вдохновленный музой странствий», «путешественник-конквистадор», «бесстрашный белый офицер», «агнец на алтаре большевиков»… Мода на Николая Гумилева не иссякнет никогда.

НЕ УМЕРЕТЬ В ПАРИЖЕ

В детстве люди мечтают сплавать на «Наутилусе» или отыскать Эльдорадо. Но с возрастом героический авантюризм у многих иссякает, мечты о далеких и опасных экспедициях сами собой «рассасываются». Николай Гумилев бережно хранил свои мечты — весь «романтический набор».

Самой далекой экспедицией у романтиков всех времен и народов считалось путешествие на тот свет. Самой близкой экспедицией у романтиков, чье детство прошло в Царском Селе, была поездка в Париж.

В 1906 году Гумилев решает единым махом совместить эти две крайности и отправляется в Париж с единственной целью — красиво умереть. В качестве «столицы мирового модернизма» Париж мало волнует двадцатилетнего поэта, измученного неудачными романами и шестикратно отвергнутого Анной Ахматовой. В Париже Гумилев ищет не поэтического, а скорее истерического вдохновения: он собирается стреляться или травиться. Место и время для самоубийства выбираются придирчиво, многократно обсуждаются за бутылкой кальвадоса с Блоком и другими подвернувшимися под руку коллегами по поэтическому цеху, которых в те времена было немало в Латинском квартале.

В конце концов, выбор был сделан в пользу яда и Булонского леса. Через пару дней после очередного «последнего ужина» Гумилева действительно нашли на одной из живописных тропинок…  И откачали.

Отчаявшись отравиться, Гумилев решил утопиться. Специально приехал на пляж в Гранвиле… Но утонуть не сумел, поскольку выбрал слишком мелкое место, где купаются пожилые дамы. Полицейские приняли самоубийцу-неудачника за сумасшедшего бродягу (документов он с собой в «дальнюю экспедицию» не взял, чтобы не промокли), но потом, выяснив, что это всего лишь не в меру поэтически настроенный русский барчук, отпустили. Дело обычное.

НЕ УМЕРЕТЬ В АБИССИНИИ

Злые языки дразнили Гумилева «царскосельским Киплингом». До Киплинга, облазившего все закоулки подведомственных Британии территорий, Гумилеву было, конечно, далеко. Он и сам это понимал: первое путешествие в Африку, совершенное в 1906 году, поэта не удовлетворило. Это была обычная туристическая поездка из Одессы через Константинополь и Александрию в Каир.

Поэтому осенью 1910 года, сразу после парижского медового месяца с обретенной «донной Анной», Гумилев снова ринулся в Африку. Россию он покидал, едва оправившись от тяжелой формы тифа, как и положено романтику, еще в лихорадке, с температурой. При содействии российской дипломатической миссии Гумилев получил от абиссинского принца разрешение «охотиться на слонов и добывать золото в пределах абиссинских владений». Разрешением этим он практически не пользовался. Нельзя, конечно, сказать, что поэт сознательно избегал в пути опасностей, однако как-то так вышло, что на пейзажи Абиссинии и Сомали он глядел по большей части из окна вагона первого класса и с веранд французских колониальных отелей.

Отели эти, кстати, стоят и по сей день по всей Северной Африке и зачастую принадлежат выходцам из России. Жить в них не очень удобно, зато дешево ($10 в сутки). В номере легко можно обнаружить змею, прикорнувшую в антикварном креслице времен Гумилева.

Итак, поэт путешествовал, как белый человек: континентальный завтрак, свежая газета. Пару раз охотился – стрелял в леопарда и льва (во льва не попал). Составил некоторую коллекцию африканских сувениров – предметов утвари, украшений и одежды.

Никакой «страшной» Африки с ее магическими ритуалами, озер, по которым в лучах солнца бродят тысячи розовых фламинго, охоты на гепарда, послеобеденного сна льва, лавиноподобного бега антилопьих стад, грациозных и трогательных жирафов нет в гумилевских дневниках. Страницы его населены сонными и ленивыми неграми-проводниками, жуликоватыми местными греками, армянами и сирийцами, а также маскарадными абиссинскими принцами и наместниками, принимавшими странного русского с его миссией в своих живописно-обветшалых резиденциях.

НЕ УМЕРЕТЬ ОТ ЛЮБВИ

По возвращении в Петербург Гумилев прославился. Слава эта носила во многом «салонный» характер. Поэт очаровывал петербургских барышень манерой рассказывать о своих путешествиях, строками стихов, сонетов и канцон и тем неповторимым, что было в его подвижном лице с глазами разного цвета. В ироническом стихотворении ученицы Гумилева, Ирины Одоевцевой, процесс соблазнения выглядит так:

Я вам посвящу поэму

Я вам расскажу про Нил,

Я вам подарю леопарда,

Которого сам убил.

И Ирина Одоевцева, и Татьяна Адамович, и Елена Дебюше – женщины поэта тех лет, его летучие увлечения, его «строфы–романы» — всерьез спорили потом, в кого же из них  он был влюблен больше. Сегодня уже невозможно ответить на этот вопрос, известно, что Гумилев, добиваясь расположения какой-нибудь прекрасной дамы, посвящал ей стихи. Однако относился к своему вдохновению весьма экономично и часто дарил одно и то же стихотворение одним и тем же женщинам. Например, в «Приглашении в путешествие» есть такие строчки:

«Порхать над темно-русой вашей

Чудесной шапочкой волос».

Строчки эти поэт изменял на соответствующие, в зависимости от цвета волос очередной поклонницы:

«Порхать над царственною вашей

Тиарой золотых волос…»

«Шапочки» и «тиары» были то «атласно-гладкие», то «волнистые», то «роскошные». Подобный утилитарный подход, наверное, и уберег Гумилева от повторения парижских экспериментов, от тех напастей, которые сопровождают романтиков в путешествиях по лабиринтам нежной страсти.

Одна дуэль в жизни поэта, однако, случилась. Поводом стала оглушительная пощечина, которую Волошин влепил Гумилеву по просьбе Елизаветы Димитриевой, известной под псевдонимом Черубины де Габриак. Спустя несколько минут после этого инцидента, Гумилев, обретя самообладание, вызвал обидчика по всем правилам дуэльного кодекса. Алексей Николаевич Толстой, бывший секундантом Гумилева, красочно описал этот поединок: «Меня выбрали распорядителем дуэли. Гумилеву я понес пистолет первому. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно дождался, когда я выберусь, взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на Волошина, стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет В., я, по правилам, в последний раз предложил мириться. Но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: «Я приехал драться, а не мириться». Тогда я попросил приготовиться и начал громко считать: «Раз, два, три — крикнул я».

Гумилев выстрелил — и промахнулся. Волошин невозмутимо наблюдал за ним, не предпринимая ответных действий. Несколько раз Гумилев требовал, чтобы Волошин выстрелил, но тот лишь виновато пожимал плечами и повторял: «У меня была осечка».

Дело кончилось тем, что Толстой, вырвав из рук Волошина пистолет, выстрелил в снег. Но Гумилев не был этим удовлетворен, по-прежнему продолжая требовать выстрела. И лишь когда обнаружил, что Волошин с Толстым, не обращая внимания на его настойчивые приказы, направляются к машине, поднял со снега шубу, накинул ее на руку и последовал их примеру. Последствия этой истории были далеки от романтики: все участники заплатили по 10 рублей штрафа.

УМЕРЕТЬ

Гумилев всю жизнь искал сильных страстей – в любви, в странствиях, на войне: он единственным из всей поэтической богемы Серебряного века записался добровольцем на фронт. Но страсти обходили Гумилева стороной, точнее, он сам их обходил в последний момент. Свою «донну Анну» поэт без слов отпустил в жены к почтенному ученому Шилейко, подлинной Африки так и не открыл. Георгиевские кресты Первой мировой войны стали для Гумилева горькой наградой — а ведь он алкал подвига, мечтал погибнуть на фронте как герой.

Что не удалось сделать ни льву, ни леопарду, ни жестоким дамам, ни вражеской пуле, удалось большевикам. Они «помогли» Гумилеву погибнуть геройски в расцвете лет. Расстреляв Гумилева в 1921 году, обвинив его в контрреволюционном заговоре, большевики, сами о том не догадываясь, реализовали самую большую мечту поэта: нет лучшей смерти для романтика, чем смерть за свои убеждения.